Если бы кхалиси датракицев Дейенерис Таргариен действительно существовала, то, возможно, она носила бы именно эти украшения. Ведь прообразом ее народа были многочленные кочевники Евразии железного века и, в первую очередь, сарматы, населявшие огромные территории степей Приуралья. Найденные в 80-х гг XX века в оренбургских погребальных курганах изумительной красоты украшения из золота и цветного стекла, посуда, ритуальные предметы, а также наборы для татуирования должны были окружать сарматских царей и после их смерти. Все эти тонкой чеканки золотые пряжки и браслеты, застежки для колчанов в «зверином стиле», ритуальные диски с изображением борющихся между собой пантер или верблюдов, и целые стаи позолоченных оленей будят в воображении картины далёкой древности и не дают оторваться от них, зачаровывая их одновременно и грубой, и изысканной красотой.

В филиале Исторического музея открылась выставка, посвящённая фотокорреспонденту Евгению Халдею, автору снимка «Знамя Победы над Рейхстагом» - одной из икон фотоискусства XX века. Но вместе с пронзительными до слез кадрами той войны, запечатлевшими все ее ужасы, самыми интересными были послевоенные фотографии, полные света, жажды радости и жизни. Простые, но одновременно с игрой света и тени, ракурсов и композиций. В чем-то даже авангардные для этого, в целом, вполне классического мастера, словно во время наступившей оттепели автор принёс оммаж давно забытому и идейно разгромленному Александру Родченко.

Наверное, в истории русского искусства было четыре ключевые фигуры. Павел Михайлович Третьяков, потому что показал русскому зрителю подлинную Россию и заставил его с интересом и напряжением всмотреться в неё. Сергей Павлович Дягилев, потому что открыл для восхищённой Европы и мира русское искусство, и прежде всего балет. И Сергей Иванович Щукин с Иваном Абрамовичем Морозовым, потому что в прорубленное Дягилевым культурное окно в Европу рискнули впустить свежие ветра самой передовой и интересной живописи, абсолютно непонятной тогдашней отечественной публике. При этом поражает практически визионерское упорство, с которым они - выходцы из консервативной старообрядческой среды - собирали свои абсолютно авангардные для тех времён коллекции. За 10 лет, с 1903 по 1913 год Морозов создал в своем особняке настоящий музей современного искусства, состоящий из более чем 300 картин высочайшего качества, да что там - подлинных шедевров. В 1913 году в Париже у Гертруды Стайн он купил «Девочку на шаре» Пикассо, свою последнюю картину, поставив, сам того не зная, красивую и грустную точку в систематическом коллекционировании западной живописи в нашей стране. Потому что дальше была война, оборвавшая культурные связи с Парижем, а затем и революция, обрушившая старый мир. Потом его коллекция была национализирована, а после на волне борьбы с безродным космополитизмом и низкопоклонством перед Западом разделена и спрятана в запасники. Но время все расставило по своим местам. Эти картины стали эмблемами Пушкинского и Эрмитажа, и до осени экспозиция полной морозовской коллекции будет главной выставкой сезона.

В Мультимедиа Арт музее открылись выставки очередной Фотобиеннале. В этот раз по понятным причинам без привычного международного размаха. Но недаром ММАМ, ещё со времён Московского дома фотографии, был в своём роде окном в Европу. Даже в сегодняшних условиях команда Ольги Свибловой помогает ощутить это чувство интернациональности, пусть даже ретроспективно. Экспозиция знаменитого стрит-фотографа Игоря Мухина «Москва-Париж-Вена» показывает образ трёх столиц на рубеже XX и XXI веков. И, гляди на эти черно-белые снимки, чувствуешь как мало было различий между людьми, а сколько свободы и открытости миру. Если не обращать внимания на здания на улицах, как бы случайно попавшие в кадр, то юных москвичей можно принять за их венских сверстников. А ещё в работах Мухина очень много любви. И если фотографии влюблённых пар в Париже стали иконогрфичными благодаря Брассаю или Карьте-Брессону, то целующихся москвичей открыл миру именно Мухин. Какое-то упоительное время молодости, надежд, лёгкости и разлитой в воздухе свободы.

--

На прошлогодней выставке в Третьяковской галерее «Мечты о свободе. Романтизм в России и Германии» Алексей Венецианов был одним из четырех художников, поставленных в смысловой центр этого грандиозного проекта. По мысли кураторов, его живопись воплощала романтический идеал больше, чем, казалось бы, более подходящие для этого мятежный Брюллов или поэтичный Кипренский. Тогда такой неординарный подход удивил, но проходящая сейчас в Инженерном корпусе Третьяковки выставка художника по-новому и во всей полноте позволила взглянуть на знакомые с детства картины. Его образы крестьянских детей, пахарей, матерей, кормящих младенцев, гумна, полные зерна стали своеобразным откликом на один из центральных мотивов романтической философии – мир без войн и потрясений. Ведь романтизм – это не только байроническая мятежность духа и буря со сверкающими молниями. И там, где у немецких романтиков тихо шумят саксонские дубравы, у Венецианова – залитые солнцем пашни. А его портреты простых крестьян, полные одухотворенной красоты, заставили образованное общество совершенно по-другому смотреть на русский народ.

Нередко графику любят больше масляной живописи. Ведь в карандашных или акварельных рисунках на бумаге запечатлён первый, самый смелый и искренний порыв художника. Всегда интересно наблюдать, как резкие черные линии на белом фоне или аккуратно прорисованные предметы и тела становятся основой для картины или архитектурного проекта. Но графика прекрасна и самоценна сама по себе, поэтому и является объектом для коллекционирования. Тем интереснее было посмотреть в Пушкинском музее собрание современной графики супругов Герлен - владельцев легендарного парфюмерного бренда, подаренное ими парижскому Центру Помпиду. Примечательно, что представленные работы сделаны в течение последних 20-25 лет, то есть по музейным меркам отражают самый что ни на есть современный художественный процесс, а их авторы практически все живы. Тут и абстракция и вполне фигуративные вещи, цветные и монохромные рисунки, гуашь и уголь, работы с явным социально-политическим посылом, очень даже лиричные портреты, эротические образы и наполненные экзистенциальным смыслом зарисовки. Произведения французских, американских, немецких, японских, русских и других художников.

--

В Мультимедиа Арт Музее открылась XII биеннале «Мода и стиль в фотографии». Институция под руководством Ольги Свибловой как всегда на передовой художественных трендов. И если в нулевые и десятые выставки биеннале демонстрировали главные достижения глянца, то в этот раз многие представленные работы оказались скорее в рамках мировой левой повестки на развенчание мира гламура и стремления ему подражать. Например, фотосерии «Одержимые успехом» Лорен Гринфилд - целые социальные исследования о тяге людей, как калифорнийских нуворишей, так и обычных американцев, к демонстративному потреблению роскоши, в подноготной которого для первых - финансовые махинации, а для вторых - кредитная игла.

Но самыми неординарными работами, на мой взгляд, стали фотографии одного из ярчайших современных художников - Эривина Олафа из серий «Шанхай» (2017) и «Палм-Спрингс» (2018). И самое поразительное в них, даже не мастерски выраженные метафоры важнейших проблем современности, типа одиночества, разобщённости, неравенства, дистанции между мечтой и реальностью, а сам художественный приём, за который сразу цепляется взгляд. И в самой экспозиции фотографии и в диспозиции героев, их позах есть что-то от современной оперной режиссуры, словно это стоп-кадр из постановок Дмитрия Чернякова, Кэти Митчелл или Кшиштофа Варликовкого. Кажется, что стоит включить звук и нажать play, и персонажи на фото начнут петь свои арии и дуэты или в молчании ходить по сцене под вагнеровские увертюры.

В Третьяковке открылась выставка «Александр Бенуа и его «Мир искусства», посвящённая графике художников, ставших эмблемой Серебряного века русской культуры. На рубеже веков Александр Бенуа, Лев Бакст, Евгений Лансере, Константин Сомов и другие совершили настоящую эстетическую революцию в русской живописи, научили зрителя снова «чувствовать» картину, вместо того, чтобы ее «мыслить», как повелось со времён передвижников и с подачи «прогрессивной» критики в лице Стасова. Именно мирискуссники сделали ей прививку европейского модернизма, без которого отечественная живопись накануне XX века скатывалась в глухой провинциализм. Бенуа и Лансере создали тот визуальный миф Петербурга, который до сих пор заставляет нас мечтать о нем. Они как бы заново открыли его публике, показав не болезненно-бесноватой химерой Достоевского, а прекрасным европейским городом, полным гармонии в своих барочных и ампирных архитектурных формах. Местом, в котором красота причудливых мостов через каналы и классических статуй в Летнем саду в белые ночи воспринимается почти интимно и с лёгкой грустью, в отличие от парадно-имперских полотен Академии художеств середины XIX века. Такой же на рисунках Александра Бенуа и Версаль последних лет Людовика XIV - не помпезная рама абсолютизма, а меланхоличный лабиринт частных радостей, тайных любовных свиданий молодых придворных и неспешных прогулок старого короля.

В выставочном зале Союза художников России в здании Новой Третьяковки на Крымском Валу открылась масштабная выставка работ Энди Уорхола, объединившая около 200 его работ. О Уорхоле сложно говорить, не впадая в банальности и не спотыкаясь об общие места. Хотя и сам он стал королем поп-арта, отринув какую бы то ни было оригинальность и начав тиражировать на своих шёлковых холстах стопроцентно узнаваемые, вполне банальные образы американской повседневности, доступные как звёздам, так и простым обывателям. И в этом плане, несмотря на статус селебрити и гуру манхетенской тусовки 60-80-х годов, а также запредельные эстимейты на аукционах, он явил собой образец демократичного искусства.
Дело даже не в лишенных ореола недоступности разноцветными портретами Мао, голливудских кинозвёздах, королевах или первых леди, а в приобретших силу иконы товарах массового потребления. Ибо что такое бутылка кока-колы как не универсальный символ равенства, ведь за одни и те же 40 центов ее пьют и миллиардер на своей белоснежной вилле в солнечной Санта-Монике, и клошар, живущий в картонной коробке где-нибудь на углу 131-ой и Мэдисон авеню.

В «Гараже» стартовала 2-я Триеннале российского современного искусства, на которой можно увидеть массу ярких, талантливых, остроумных и даже политически острых, на злобу дня работ. Но среди множества арт-объектов один может вполне считаться шедевром contemporary, необыкновенно сильным как по заложенной в него идее, так и по мастерству исполнения. Композиция «Молельщики и герои» Андрея Кузькина, рекомендованная к показу столпом московского концептуализма Андреем Монастырским, посвящена трагическим страницам нашей истории, жертвам, которых накрутило на спицы то самое красное/белое, какое угодно колесо.
Три стены, поставленные буквой П со множеством одинаковых ячеек, из которых на вас смотрят маленькие фигурки слепленных из хлеба и стоящих на коленях узников - 1104 человечка, похожих, если смотреть снизу вверх, на горгулий с фасада Нотр-Дам. И ассоциативный ряд, возникающий в голове, бесконечный. Это не то алтарь безымянного и жестокого Бога смерти в вольном городе Брабосе, не то тюремный улий «Крестов», у которых как писала в «Реквиеме» Ахматова «стояла я триста часов И где для меня не открыли засов». А перед стеной в два ряда по краям выставлены также слепленные из хлеба и облитые кровью художника головы - не то жертвы, не то палачи. И хлеб тут не только отсылает к религиозной символике, связанной с евхаристией, и к способу тюремной лепки, но и напоминает о погибших в бессчетные голодные годы.